EGCeramice · журнал о керамике

Сто десять лепестков и ни капли глазури: как лепит фарфоровые цветы Линда Саутвелл

13 октября 20266 минут чтенияЕкатерина Гладилина

Британская художница превращает в фарфор растения, которые выживают там, где другие гибнут. Разбираем её способ лепить цветок и сравниваем с тем, как это делаю я: дорога другая, а законы у глины одни.

В апрельском номере американского журнала Ceramics Monthly за 2025 год вышел большой материал о Линде Саутвелл. Она живёт в Англии, лепит цветы из фарфора и делает это так, что они кажутся невесомыми. Мы прочитали его с карандашом в руках: слишком многое в нём знакомо по нашей мастерской.

Цветы, которые не принято считать красивыми

Саутвелл — заядлая садовница, но розы её мало интересуют. Её тянет к растениям, которые обычно не попадают в букеты: к эониумам, юккам, суккулентам. К тем, что научились выживать в жаре и засухе.

В 2019 году она показала инсталляцию «Призраки на кладбище» в садах Renishaw Hall в Дербишире, где собрана национальная коллекция юкки. Белые фарфоровые скульптуры стояли прямо среди кустов. Идею подсказали лесные пожары в Австралии: Линду поразило, что юкка отрастает даже на пепелище. У неё толстые восковые листья, которые не дают воде испаряться, и мощный корень, запасающий влагу на засуху. Белые фарфоровые цветы среди живых растений были, по её словам, призрачным предупреждением о том, что происходит с климатом.

Путь в керамику через вечерние курсы

Интересно, что в профессию она пришла не сразу. В доме, где она выросла, керамики не было вовсе. В 1997 году, работая на скучной офисной должности, Линда записалась на вечерние гончарные курсы, просто чтобы найти творческую отдушину. Через десять недель стало ясно, что это всерьёз. Потом были годы занятий в студии раз в неделю, собственная мастерская в переоборудованном морском контейнере и свои ученики.

Сама она говорит, что глина научила её терпению: в этом деле слишком много поводов для неудачи, и главный урок в том, чтобы после очередной катастрофы спокойно двигаться дальше. Под этим мы готовы подписаться без единой правки.

Как устроен её цветок

Самое ценное в статье — пошаговый рассказ о том, как она собирает цветок. Основу делают из двух «щипковых» чашек, соединённых в шар. Дно чуть приплющивает, чтобы стоял устойчиво, даёт подсохнуть до кожетвёрдого состояния и прокалывает отверстие там, где будет сердцевина.

Дальше начинается долгая часть. Линда раскатывает жгуты разной толщины: самые тонкие из тёмной массы, самые толстые из белой. Режет их на кусочки примерно по 2,5 сантиметра, скатывает между ладонями в «пастилки», приплющивает один край и мокрыми пальцами доводит лепесток до тонкости. Таких лепестков нужно около шестидесяти больших белых, тридцати средних посветлее и двадцати маленьких тёмных. Больше сотни на один цветок.

Собирают цветок изнутри наружу. Сначала маленькие тёмные лепестки встают кольцом вокруг отверстия, следующее кольцо сдвигают так, чтобы лепестки закрывали промежутки предыдущего. После третьего кольца идут средние, потом, уже на полке для печи, чтобы не переносить хрупкую работу, большие белые. Крупным внешним лепесткам иногда приходится час-другой подсыхать, прежде чем их можно посадить.

Сушит она медленно, поначалу под плёнкой. Иначе трещины.

Чем мы похожи

Читая это, мы несколько раз ловили себя на мысли «у нас так же».

Пион мы тоже собираем от сердцевины к краю, и тоже нельзя торопиться: если посадить тяжёлые внешние лепестки на сырую середину, конструкция «поплывёт». Лепесток тоже нужно поймать в нужный момент: подсохший держит форму, но ещё способен соединиться с соседом. И гиацинт мы тоже сушим под плёнкой, иногда неделю и дольше, потому что тонкие края сохнут быстрее толстой основы и от этой разницы трескаются.

Ещё одно совпадение — материал с «зерном». Саутвелл работает с фарфором, в который добавлен шамот: так массу удобнее лепить руками, а после окрашивания на ней появляется приятная крапинка. Я также использую шамотную глину, ради той же живой фактуры.

Чем мы отличаемся

А вот к цвету мы идём совсем разными дорогами.

Саутвелл окрашивает саму массу пигментами и оксидами. Цвет у неё живёт внутри глины. Глазурь она почти не использует, а готовую работу обжигает один раз при 1250 градусах, без покрытия, чтобы была видна красота чистого фарфора. Палитру она нарочно держит узкой, чтобы все работы на выставке звучали вместе, и смешивает цветную массу сразу большими партиями, чтобы хватило на всю серию.

У меня цвет рождается в печи. Работа проходит два обжига: первый превращает глину в прочный, но пористый черепок, потом наносятся ангобы и глазури, и второй обжиг сплавляет их с поверхностью. До этого момента изделие серое и невзрачное, и каким выйдет оттенок, видно только когда печь остынет. Это и азарт, и риск: иногда в печи теряется работа, над которой сидели неделю.

Ни один путь не лучше другого. Неглазурованный фарфор даёт ту матовую, чуть бархатную белизну, за которую его и любят скульпторы. Глазурь даёт глубину и блеск, которые невозможно получить краской: это стекло, а не слой сверху. Поэтому, кстати, цвет на глазурованном цветке не выгорает на солнце.

Что из этого следует для вас

Когда вы видите керамический цветок за серьёзные деньги, за ними стоит вот эта арифметика: больше сотни лепестков, каждый вылеплен отдельно, дни сушки, один или два обжига и немалый шанс всё потерять в печи. У Саутвелл есть точная фраза: фарфор доводят до предела, и впечатление хрупкости обманчиво, потому что после сильного жара материал становится очень прочным. Тонкий лепесток выглядит так, будто его можно сдуть. Но это камень.

И ещё. Два одинаковых цветка не получаются ни у неё, ни у меня. Руки не могут сделать «один в один», печь тоже.

А вам какой цветок ближе: белый матовый фарфор, как у Саутвелл, или цветной, с глубиной глазури? Напишите в комментариях. Нам правда интересно, что вы выбрали бы для своего дома.